Работа журналиста замечательна уже тем, что зачастую позволяет рассмотреть судьбу человека на изломах эпох, в коллизиях и сложнейших испытаниях, в достатке и безденежьи, в борьбе и смятении с самим собой и окружающими обстоятельствами.
Мы познакомились недавно. Разговорился за житье-бытье со знакомыми художниками, а с ними был довольно представительногабаритный мужчина с крупными овальными чертами лица и выразительными темными глазами. Но интеллигента в нем явно выдавали руки с длинными узкими пальцами. Оказалось, тоже художник. Но приехавший издалека. Владимир Харитон в Молдове впервые, если не считать, что покинул нашу страну, находясь еще в чреве матери.
Он – из семьи ссыльных. Молдова в 40-е и 50-е годы прошлого века прошла через многое. Пожилая мать Владимира (ей сейчас за 90 и живет она в Ташкенте) повидала всякое: и публичные казни, и последствия оговоров, и высылки. «Что же ты столько лет молчала, не рассказывала ничего?»- спрашивал уже гораздо позже ее Владимир. «А я боялась за вас,- ответила она.- Да и сейчас боюсь».
Его мама из села Страшенского района, отец – из Каларашского. Познакомились на каких-то совместных полевых работах в тепличном хозяйстве. Создали семью. А потом – жернова судьбы завертелись.
Так получилось, что один дядька Владимира попал на службу в немецкую армию, другой в румынскую, а когда пришло время призыва отца, ему вручили повестку в Красную Армию. А он был человек твердых убеждений: «Не пойду,- сказал,- я – пацифист!»
— Кто-о-о? – услышал он в ответ,- пойдешь, как миленький. Ты в какой стране живешь? И потом – ты музыкант, в трубу дуешь? Вот и будешь на фронт музыкой провожать… А то – пацифист тут хренов выискался, мы тебе б… покажем пацифиста…
И для пущей убедительности еще здорово поколотили.
Но этим не сломали. Второй раз он заявил о своих убеждениях, когда отказался играть марш «Прощание славянки».
— А, что,- сказал,- сколько раз я его исполнял для уходящих на фронт. Ни один обратно не вернулся…
За такую непозволительную наглость он получил уже не только побои. Влепили антисоветчину, срок и отправили этапом за Урал. А остальных членов семьи в депортацию, в Среднюю Азию…
Отмотал отец Владимира свое. Гораздо позже они съездили вдвоем в те места. И Владимир хорошо запомнил те насквозь закопченные бараки поселенцев. Многие из горемык-сидельцев там и остались: а куда им податься, кто и где их ждет с поломанной судьбой…
Да, поломанные судьбы. На примере отца герой наш хорошо понял, что это такое. После отсидки его никто обратно из родных в дом не пустил: посчитали, что из-за него на них также висит клеймо «врагов народа». Отказалась продолжать совместную жизнь с мужем и мать: действительно, очень боялась за дальнейшую судьбу детей.
Но Владимир, благодаря, наверное, генетической двужильности, унаследованной от отца (его уже нет в живых) выдюжил. Работал, рисовал графику, писал маслом, трудился даже в мастерских при московских кладбищах, занимался реставрационными работами исторических зданий, преподавал будущим художникам, было дело, брался и за сценарии для фильмов узбекской киностудии.
— Я в Кишиневе,- рассказывает он,- уже больше месяца. Конечно, здесь не котируется, что я член Союза художников Узбекистана, все-таки уже нет единой страны. Но зато я убедился в том, что тут мало кто из современных студентов умеет «ставить» карандаш пространственно. Если ты соединил линией две точки – это элемент чертежа, а если ты создал пространственную линию, уходящую будто бы визуально вглубь листа бумаги – это уже задатки художника. И такому надо учить.
Не знаю, надолго ли задержится Владимир Харитон в Молдове. Молодец, что хоть приехал посмотреть те края, которые фактически должны были бы стать его родиной. Но… Судьба волшебница-злодейка распорядилась так сама. В память о нашей встрече я презентовал ему несколько разных экземпляров нашей газеты. Когда он понял, почему я после его рассказа сделал это, растрогался и тихо спросил:
— А можно я вам что-нибудь напишу?
Что за вопрос, Володя? Для сына, у которого отец был настоящий, но советский (!) пацифист-диссидент мы всегда найдем место.
Вячеслав БОРОДАЕВ
